Порно рассказы и эротические секс истории
покупка рекламы https://ru.pornobulka.com
Порно на телефон
Эротические истории
СМОТРЕТЬ ПОРНО
Секс истории
Порно
Порно рассказы » Юмор » Один день Отца Федора

Один день Отца Федора

Один день Отца Федора Внимание! Все персонажи и описываемые события являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми или событиями, является случайностью. Данный рассказ имеет исключительно юмористический характер 18+.

Сплю и вижу тот же сон. Стою я на коленях, в келье у старца Пантелеймона из Псковской епархии, а он, величественный, благообразный, с бородой белой до пояса, вещает — «Блудодей ты, расстрига и разбойник, Фетька! Через усекновение уда попадешь в царствие небесное!». Синим сатанинским пламенем вспыхивают свечи в келье. Окружают Пантелеймона бабы голые и черти, и пускаются вокруг меня в хоровод — хохочат бабы, прыгают их титьки арбузные, верещат черти! Прыгает, пляшет в бесовском хороводе старец Пантелеймон и грозит мне пальцем, страшна борода его и выпученные глаза. Кричу я что есть мочи — «Спаси Господииии!». И просыпаюсь.

Крещусь на образа не вставая с постели — лет семь уже как уехал из Пскова, а поди же, до сих пор страсти семинарские сняться. Встаю с перины, уд мой восстал во сне и тянет за собой ночную сорочку. Сотворяю троичные тропари, символ веры, прочищаю нос, пержу звонко, пью натощак сливовую настойку.

— Фекла! Феклуша, подрясник неси и квасу! Бас мой трясет окна в моем нынешнем жилище — одном из домов покойного купца первой гильдии Васильева. Челяди у меня две души — бабка Матрена кухарка, да внучка её Фекла, девка молодая, сочная, глупая и смешливая.

Зевая входит Фекла, в одной руке у нее ковш с квасом, в другой сложенный аккуратно чистый подрясник. Увидав восставший хер мой, девка краснеет и хихикает, подходит и помогает снять ночную сорочку. Пью квас, а девка стоит столбом и косится на образа.

— Феклуша, дура девка, духовника стыдишься? Сколько раз тебе, дурной, говорить — через муде духовника напрямую в бабу входит благодать.

Фекла вздыхает, и расстёгивает верх своего сарафана, и на свет Божий выпрыгивают налитые спелые груди, белые и округлые, сосцы ее алые, как спелые вишни. Становиться предо мною на колени, и начинает теплыми пальцами мять и гладить мое муде чугунное, а губами алыми звонко целует массивную ялду. Прижимаются ее сиськи медовые к моим бедрам, глажу Феклушины не собранные в косу волосы. Кладу копие свое восставшие девке на чело, и лицо ее устами к мудям прижимаю. Лижет Феклуша муде, с сопеньем и чваканьем, усердно, яйца слюнявит и в рот то одно то другое забирает.

Нежно сосет Фекла и старательно, глаза закрывает, тереться сиськами о чресла мои, сосцы приятно скользят по коже. С хлюпаньем муде мои изо рта выпускает, и к балде раскрасневшейся присасывается — мнет и елозит губами, слюни на титьки ее белые капают. Выпустила хер мой багровый, слюнявит палец — и снова в уста берет, одной рукой держит меня за задницу, а другой, проказница, лезет пальцем мне в дымоход!

Ах, Господи, вот же научил девку этой дури семинарской! На свою то на голову! Терзает Фекла зад мой, с хлюпаньем языком по ялде елозит, доит настойчиво уд мой каменный. Выстреливает хер мой малафей, надуваются щеки у Феклуши, глотает девка, глотает да проглотить не может, плюет малафей на елейные титьки свои, и играет сиськами, дурная, перстами растирает.

Помоги Господь еще один день провести в трудах праведных! Позавтракав щами с капустой, расчесав бороду, выхожу из дома. До чего красив рассвет в Щукино! Через треть версты вижу, как солнышко освещает строящуюся церковь, и на душе становиться легко и благодатно.

— Здорово, Батюшка! Улыбаются и кланяются мужички, ломая шапки. Артель каменщиков Сеньки Кривого строит в Щукине храм Господень.

— Благослови Господь на труды! Сотворяю неспешно крест в сторону работающих мирян.

Прибыл я из Пскова в Щукино на пустое место — старая деревянная церковь сгорела еще при самодержце Александре Павловиче. Дабы уберечь епархию от греха, синод послал меня в Щукинский уезд, служить без церкви. Однако же — в волости послал мне Господь купчиху Марию Пантелеевну, вдову купца Васильева. Набожная, но яростная женщина! Месяц мариновала ялду мою по семи раз на дню, исхудал я в те дни и постоянно молил Господа о прибавлении сил. А после пожертвовала на новый Щукинский храм, спаси её Господь, благодетельницу.

Шагаю по посадской улице, с резного крыльца лавки приветствует меня Авдотья, жена Савелия Комяги, первого щукинского купца.

— Федор Кузьмич, батюшка! Уж извольте зайти на вареники, не побрезгуйте, свет вы наш!

Улыбается Авдотья, а титьки ее огромные под сарафаном задорно подпрыгивают. Дородна, бела и пышна Авдотья, чувствуется в ней приятная телесная бабъя мощь. Обе косы ее толщиной чуть не с мою руку — а в косы вплетены разноцветные ленты, как делают это молодые хохлацкие девки. Лицо у Авдотьи круглое и румяное, щеки пухлые, губы сочные, а глаза хитрые и ласковые.

— Авдотья, экая ты нарядная, где супруг твой Комяга?

— Так в волость с утра поехал, пьяница сиволапый! Смеется Авдотья, взор отвести от ее титек мелко качающихся никак не возможно.

Чинно ступаю на крыльцо, идет Авдотья вперед меня в сени. Зад ее, пышный и массивный, как два мельничных жернова, качается под сарафаном. Кладу пятерню ей на задницу.

— Авдотья, и создал же Господь такую красоту!

Девка заливается смехом, а я шарю пальцами по мягкой и приятной ее заднице. Не заходя в горницу, в сенях заголяю подол, и сжимаю жадно пальцами упругие полужопия, мешу их как прохладное, сдобное тесто. Авдотья хихикает и крутит бедрами, рукой упирается в притолоку в сенях, выпячивает пышную белую задницу навстречу моим рукам.

От вида телес ялда моя восстает, поднимая вверх рясу вместе с подрясником. Задираю рясу до пуза, и шлепаю звонко балдой своей свекольного цвета по Авдотьиной ягодице. Чувствую тяжелый и сладкий бабий запах в сенях. Девка тянет пальцы между своих бедер, хватает меня за маковку, и ерзает бесстыдно, пытается примоститься пяздой своей медовой к моему уду. Качнулся навстречу — и хер мой семивершковый медленно вползает в жаркое просторное бабъе нутро, качаю хером, с кряхтеньем и уханьем, брызжет бабий сок на мои сапоги, сопит и стонет девка!

Лохань у Авдотьи чудная. Господь наградил меня семивершковым удом, редкая девка не визжит аки полоумная, едва присунешь, пышная же и дородная Авдотья знай себе стонет да качает задом, весь уд забирает, так что муде мои отяжелевшие с бряцаньем стучат меж ее белых бедер.

Девка мычит и падает на четвереньки, зад ее в сенях, а титьки и голова в горнице, мотает головкой, визжит, косы ее пол подметают, тянет руку себе между бедер опять и щекочет пальцами мне муде, к себе прижимает, и мелко подмахивает задницей. Вдруг чувствую — два пальца в лохань свою рядом с удом моим загоняет! Удивился я изрядно.

— Ах ты, курва ненасытная, хуя поповского тебе мало! Ужо у меня есть на тебя, греховодницу, управа!

Вынимаю хер из просторного лона, под недовольный вой Авдотьи. Святые угодники! Пора, пора Федор Кузьмич, вспомнить семинарские времена! Наклоняюсь и сочно плюю на белую ее задницу, толкаю балду свою раскаленную между ягодиц ее наливных!

— Батюшка, ты что затеял!? Коршун ненасытный!

Воет Авдотья, титьками прижалась к натертому полу сосновому, да знай себя пользует пальцами. Зад у Авдотьи как у девицы — тугой да упругий, ялду в бабих соках все же принимает. Визжит купчиха глаза выпучив, упала титьками в пол, чувствую удом своим через задницу, как пальцы ее в пязде крутятся, благодать!

Подмахивай, подмахивай чреслами, встречай батюшку!

Соплю громко, и слышу, как дворовые девки за окном хихикают. Обернулся и погрозил им пальцем. Поднатужилась Авдотья, жопой виляет, крутиться, кряхтит и стонет, выдаивает дымоходом своим малафью. С уханьем испускаю семя свое в тесный зад Авдотьи! Завизжала купчиха и затряслась, ползет в горницу на четвереньках, балду мою натруженную жопой своей защемив! Спаси Господь, не вытащить! Еду за ней на коленках, впивается в голые ляжки солома в сенях, держусь крепко за задницу белую, вот застрял, вот напасть!

Обедаем на крыльце, ем вареники с вишнями. Авдотья в свежем бирюзовом сарафане, старается мне угодить — подливает в кружку, семенит с чайником, то и дело упираясь мне в плечо пышными грудями. Солнышко в зените. Смотрю на желтые клены, на Авдотью, на румяных дворовых девок, лузгающих семечки, поглаживаю пузо умиротворенно — ах ты Господи, благодать! Идиллию прерывает конюхов мальчишка — бежит и кричит стервец:

— Батюшка, Родионыч пировать зовет!

Прощаюсь с купчихой. Подобрав подол рясы, чвакая сапогами по грязи, шагаю с полверсты к Якову Родионовичу. Яков Родионович — отставной штабс-ротмистр от кавалерии, холостяк, живет с челядью в родовом именье на окраине. У Якова за преферансом собираются представители всех сословий Щукина — духовенство в моем лице, дворянство в лице пропившегося князя Пшеницкого, и коллежский секретарь Миша Есаульчик.

Ворота мне открывает Прошка, морда его помята и неприятна, денщик Якова Родионовича. Прошка икает и кланяется, следую за ним. Все именье пропахло сивушным маслом и перегаром, но сады по прежнему красивы — клены и тополя обрамляют аллеи, а цветут вишни. Замечаю подле заезда блестящую черную коляску, запряженную парой вороных, лучший выезд в именье.

— Прошка, кого привез?

— Артистка батюшка, из феатру Пермского..

— Сучий потрох, с утра поди набрался, анафема? Мало Яков тебя лупцует.

Порошка трясет головой и крестится. Поднимаемся по лестнице. Слышу дамский смех и дурной хохот Якова Родионыча. В зале накрыт стол. За столом Яков, на нем по обыкновению халат. Яков небольшого роста, плотный, бороды не носит, зато усы его, закрученные вверх на австрийский манер, выходят далеко за пределы его квадратного лица. Справа от Якова на краю стула качается худощавая девка в бальном платье, оба изрядно набравшиеся. Яков подскакивает.

— Отец Федор! Разрешите отрапортовать — к нам, по пути в Пермский Цирк, то есть, Театр, мадмуазель Анжела Куккенцукер! Танцовщица цир... тоесть, прима! В театре Пермском прима! Понимаете? У меня в гостях! Проездом-с. По пути в Цирк! Вам две штрафных, батюшка!

— А где же Пшеницкий?

— Князь третьего дня ездил кутить в Пермь, упал пьяный с двуколки, и завтра мы едим к нему, да-с, экая оказия! А сегодня у нас фестиваль искусств! Спойте же, Анжела!

Анжела встает со стула, театрально кланяется, затем громко икает и падает в сторону Якова, он хватает её одной рукой за талию, другой за задницу, и сажает на стул. Устраиваюсь за стол, сам наливаю себе водки, и начинаю закусывать колбасками и капустой с хреном. Яков воодушевленно кричит, рубя перед собой воздух рукой.

359
Секс по телефону
Эротические истории